— ... На лекциях по языкознанию я, как правило, не обучал, а ходил по аудитории и, скорее, размышлял. И поэтому фактически на каждом курсе, что бы я ни читал – типология, введение в языкознание, общее языкознание и так далее – я советовал студентам не записывать то, что я говорю. Ну потому что мне неинтересно, если мне на экзамене или на зачете будут говорить то, что говорил я.
— По какому принципу вы ставили оценки своим студентам?
— Я перед тем как читать какой-то новый курс объяснял, какие оценки за что можно ожидать. Во-первых, не тянитесь все получить пятёрку — это необязательно. Четвёрка — хорошая оценка, и с четвёрками люди получают стипендию. Самая лучшая оценка — четыре. Пятёрка — за то, что человек скажет что-то новое, подтверждающее мои лекции или отрицающее — мне всё равно. Но если это оригинальная продуманная точка зрения — то это пятёрка. Четвёрка — знание предмета. Если человек хочет, он может пересказать лекцию. Лучше не пересказывать, а прочитать что-то по этой теме оригинальное. Это может быть Фортунатов, это может быть Потебня, Смирницкий, Ильиш. Но именно прочтение, знание, понимание. Двойку ставил крайне редко, только лодырю, который не удосужился что-то прочитать. Если человек глупый, я ему ставил тройку, потому что мне не хотелось ещё раз этого глупого или эту глупую слушать. Двойка ведь предполагает переэкзаменовку, а мне не хочется с этим человеком больше встречаться.
— То есть из-за вас никого не отчислили?
— Нет, точно нет, никогда.
— У вас прогуливали студенты?
— Я всегда предупреждал студентов, что староста обязан подать мне список, кто отсутствует на лекции. И когда лекция начиналась, обычно на столе, на кафедре лежал список, кого на лекции нет. Когда лекция кончалась, я демонстративно этот список брал и бросал в мусорную корзину. Но я всегда мог сказать декану или ректору, что я борюсь за посещаемость и у меня всегда есть список отсутствующих. Это было строгое правило. Я всегда говорил, что университет — это университет, а не детский сад. Хочет человек — будет слушать, не хочет, не интересно ему — не надо. То есть посещение ни в коем случае не обязательно.
В начале — общие установки по этому предмету. Если человек не интересуется теорграмматикой — зачем ему на теорграмматику ходить.
— Вы общались со своими студентами? Знаете про их судьбы?
— Со многими общался, многие не одобряли мои курсы и не общались.
— Почему не одобряли?
— Ну мало ли что. Я довольно резко отзывался о многих учёных, профессорах прошлых, нынешних. Я довольно резко отзывался о Ленине, Сталине и прочих коммунистических прихвостнях. Такой был Николай Яковлевич Марр. И были учёные — марристы. И о Марре и об этих его учениках тоже отзывался довольно резко. Говорил, что это вздор, что это не наука. Ну вот сейчас слушаю у Л. Н. Толстого «Отец Сергий» — ну у него там минимум десять ошибок фактических. Я думаю, если человек хочет чем-то заниматься, о чём-то писать, то он должен этот предмет изучить. Лев Николаевич считал себя выше этой науки, выше Церкви и писал «с кондачка». Мне это кажется неправильным.
Если Лермонтов писал «Терек бьётся словно львица с пышной гривой на спине» — то у львицы пышной гривы нет. Но всё-таки это у Лермонтова не очень часто, а у Льва Николаевича везде. «Воскресенье» — опять там пишет о церкви и пишет всякий вздор. Ну не надо. Или не пиши, или пиши о том, что знаешь. Когда-то Козьма Прутков писал: «не зная законов языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение по сему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо?»
Когда меня спрашивают, о чём я хочу говорить, мне всегда хочется говорить о том, что я знаю — о Пушкине, о Льве Николаевиче. Мне хочется, чтобы они знали, о чём они говорят.
— Не жалели, что ушли из преподавательской деятельности, из языкознания?
— Можно одновременно любить Таню и Маню. Мне нравилось заниматься языкознанием, читать лекции, но чуть больше нравилось совершать Божественную Литургию.