Однажды по Москве разнёсся слух: будет пресс-конференция — приедут епископы, много репортёров. Дело в том, что в одном из англиканских соборов в Лондоне английский зубной врач по имени Дик Роджерс построил металлическую клетку, приковал себя к ней цепью и объявил, что не выйдет, пока из советской тюрьмы не выпустят самого старого заключённого-священника Московской Патриархии — человека, который сидел почти всё советское время.
Через день-два к Дику пришёл посол СССР в Великобритании Ю.М. Воронцов и говорит: «Вылазь, чего ты тут людей смешишь». Тот отвечает: «Не выйду, пока не выпустите Василия!». Воронцов говорит: «Выпустим, чего, он нам не нужен». Дик пригласил репортёров, Воронцов в их присутствии это подтвердил. Пошёл шум — газеты, радио, телевидение. Василия действительно выпустили, и в Москве назначили пресс-конференцию.
Мы с отцом Виктором Потаповым только что познакомились — он тоже приехал на пресс-конференцию, но Москвы не знал. Я говорю: с удовольствием покажу. Поехали втроём в одной машине: отец Виктор, одна испанская журналистка и я. Машину отец Виктор взял напрокат.
Я хорошо знал этот дом, бывал там не раз, знал, что ближайшее метро — Киевская. Но как подъехать — не сообразил. Ездили по кругу, ездили. Наконец нас остановил милиционер и со смехом говорит: ну давайте провожу, вы уже пятый раз мимо меня едете.
Приехали — пресс-конференция уже кончилась. Но Василий ещё сидит там. Отец Виктор расставляет аппаратуру, испанка тоже что-то расставляет. Я начал с ним говорить. Говорю отцу Виктору: это никакой не священник. Отец Виктор рассердился — вот-вот начнётся запись, я мешаю. Говорю: слушай, попроси его прочитать Символ веры. Тот начал читать с ошибками, сбился, остановился. Хорошо, говорю, тропарь или кондак Рождества можешь прочитать? Нет. Утреннее правило? Нет. Ну какой же ты священник.
В конце концов я его разговорил. Оказалось — никакой он не священник. Сидел ещё с сталинских времён: написал письмо Ворошилову и Менжинскому, что на них, толстопузых, работать не будет. Дали небольшой срок. Из тюрьмы написал снова — срок добавили. И так до конца пятидесятых-шестидесятых, каждый раз писал Хрущёву и Брежневу, что на них, пузатых, работать не будет.
А слух пошёл вот откуда. Какой-то человек уехал из СССР в Германию на постоянное жительство и там кому-то на радио или телевидении рассказал, что сидел в одной камере со священнослужителем, который провёл за решёткой много-много лет. Отсюда и пошло. А сам Василий с православием был знаком очень поверхностно — становился на колени, ставил бумажную иконку и всем рассказывал.
Отец Виктор убедился. Убедили и испанскую журналистку. Я написал Дику в Великобританию — попросил передать всем репортёрам и иностранцам, чтобы нигде не писали, что он священник.
Взяли мы с собой этого Василия и до часу ночи, до закрытия метро, возили его по Москве, убеждали. По-моему, только какая-то плюгавенькая газетёнка написала о пресс-конференции. А меня облаяли в журнале «Крокодил» — по-моему, даже фамилию не написали.
Дик к тому времени уже взял билет и отвёз Василия в Джорданвилльский монастырь под Нью-Йорком.
Когда мы с отцом Виктором были потом в Джорданвилле, как раз шла уборка сена. Монахи тяжело работали — трактор, вязальщик снопов, большое стадо, надо было заготовить сено на весь год. Мы долго разговаривали с одним монахом-трактористом, пока он обедал, потом пошли в монастырь. И вдруг видим: на лавке лежит человек, лицо закрыто газетой. Я говорю: «Да это же Василий». Он заговорил с нами. Повторяет примерно то же: «да чтоб я на этих пузатых работал — упаси Бог».
Дику я потом сказал: «Видишь, теперь монастырю нужно кормить бездельника. Был бы он хоть политический, хоть диссидент. А это просто лодырь. Таких по всему Советскому Союзу не меньше десяти миллионов найдётся».
Дик говорит: «Ну и что? Мы вывезли из СССР человека, который там жить не хотел. Это доброе дело».
Потом я поговорил с игуменом монастыря. Тот сказал то же самое: «Монастырь не обеднеет, если будет кормить даже бездельника, даже глупого человека. Мы многих американских бродяг кормим — прокормим и одного советского».