Вопрос от читателя блога:
Уважаемый о. Георгий! Я читала развёрнутый пост про о. Всеволода Шпиллера в блоге Маран Афа. Не могли бы Вы его как-то прокомментировать? Я несколько раз видела о. Всеволода в 1970-е, но лично не общалась. Помню, что в середине 70-х он резко критиковал Александра Солженицына за стремление расколоть церковь, но не понимаю почему. Спасибо.
Ответ:
Отвечать на данный вопрос в пределах 15–20 минут принципиально невозможно: для этого требуется как минимум десять полноценных лекций. Необходимо последовательно рассмотреть историю церковного раскола, процесс разделения Русской Зарубежной Церкви и Московской Патриархии, а также эволюцию отношений между ними.
Особого пояснения требует вопрос о так называемой Карловацкой Церкви. Речь идёт о группе епископов и священников, покинувших Россию вместе с Белой армией генерала П. Н. Врангеля и за рубежом организовавших собственный синод. При этом в подавляющем большинстве они никогда не заявляли о себе как о самостоятельной автокефальной Церкви. Их позиция основывалась на известном указе патриарха Тихона, допускавшем возможность временного самостоятельного церковного управления — одним епископом или группой епископов — в условиях невозможности канонического общения с Матерью-Церковью. Подчёркивалось, что такая автономия носит исключительно вынужденный и временный характер.
Разумеется, зарубежные архиереи — в частности митрополит Антоний (Храповицкий) и другие — объективно не могли вернуться в Совдепию. Возвращение означало бы немедленный арест, тюремное заключение, направление в лагеря или расстрел. В этих условиях Зарубежная Церковь де-факто существовала как самостоятельная структура. Однако часть архиереев, занимавших особенно радикальную позицию, резко критиковала Московскую Патриархию, отрицала наличие в ней благодати и признавала её таинства недействительными. При этом следует особо подчеркнуть: никакого соборного определения о «безблагодатности» Московской Патриархии никогда не существовало.
В конце 1940-х годов значительная группа священнослужителей, покинувших Россию вместе с Врангелевской армией, вернулась в Советский Союз. Среди них был, в частности, протоиерей Андрей Сергеенко. О нём опубликована отдельная книга. Я очень люблю отца Андрея и на протяжении длительного времени был его духовным сыном. Я думаю, что о. Андрей Сергеенко был добросовестным священником. Если его контакты с органами государственной безопасности и имели место, то носили, по моему убеждению, крайне опосредованный характер — подобно тому, как в своё время в подобные обстоятельства был вовлечён и Н. А. Бердяев.
Из мыслителей эмиграции мне особенно близка позиция Ивана Александровича Ильина, который резко и бескомпромиссно критиковал тех, кто поверил митрополиту Николаю (Ярушевичу). Между тем сам митрополит Николай в Париже выступал чрезвычайно вдохновенно, призывая эмигрантов вернуться в Россию, уверяя, что Родина их ждёт. Эта риторика впоследствии была подхвачена и официальной пропагандой, в том числе при активном участии органов госбезопасности.
Многие из тех, кто поверил этим призывам и вернулся, почти сразу оказались в лагерях. Характерно, что даже Николай Сванидзе (ныне, к сожалению, покойный) в своё время оказался введённым в заблуждение: он публично высказывался в защиту митрополита Николая, участвовал в телепередачах, где представлял его в положительном свете, и, приезжая в Кострому, также отзывался о нём с одобрением. Когда я указывал на то, что митрополит Николай на протяжении многих лет был агентом, причём не рядовым, а фактически резидентом, работавшим под непосредственным руководством Л.П. Берии, мне возражали, ссылаясь на рекомендации уважаемых людей из числа вернувшихся из Франции эмигрантов, которые ручались за него. Именно поэтому распутать этот сложнейший исторический и нравственный узел за 15–20 минут невозможно.
Александр Исаевич Солженицын последовательно критиковал Московскую Патриархию и явление сергианства, и, на мой взгляд, делал это справедливо. Его знаменитое Великопостное письмо патриарху Пимену фактически перекликалось с письмом отцов Николая Эшлимана и Глеба Якунина митрополиту Алексию Симанскому.
Почему же отец Всеволод Шпиллер выступал против подобной критики? Потому что он, как и многие священнослужители Болгарии, Венгрии и других стран, находившихся в социалистическом лагере, — кто более активно, кто менее — поддерживал Московскую Патриархию, состоял с ней в литургическом общении, участвовал в совместных конференциях, круглых столах и иных официальных мероприятиях.
Сегодня мы можем открыто говорить, что Московская Патриархия на протяжении десятилетий функционировала как структура, тесно связанная с КГБ. Однако отец Всеволод Шпиллер был священником Московской Патриархии. Если принять радикальную логику утверждений о «безблагодатности» МП, то она автоматически распространяется и на него, и на митрополита Хризостома, который меня рукополагал, и, следовательно, на всех последующих священников. В таком случае и я — не священник, а просто бородатый дядька. Между тем даже митрополит Виталий (Устинов), утверждая безблагодатность МП, продолжал обращаться к священникам Московской Патриархии как к законным клирикам. Это является канонически несостоятельной позицией.
Моё личное отношение к отцу Всеволоду Шпиллеру
Я отношусь к отцу Всеволоду чрезвычайно благожелательно и с глубоким уважением. Был ли он связан с органами государственной безопасности? Да, был. Я полагаю, что он беседовал с определёнными офицерами КГБ. Однако подобные контакты были характерны для подавляющего большинства духовенства того времени.
В моей собственной пастырской практике в Вологодской епархии ко мне регулярно приходил капитан КГБ — всегда в форме. Я служил по часу, по полтора, иногда по два–три часа, капитан всё это время в церковном дворе играл в футбол с моим сыном. Потом мы беседовали. В таких условиях прихожане могли заподозрить всё что угодно, не зная реального содержания разговора. Это была реальность эпохи.
Отец Всеволод был очень хорошим человеком. К нему регулярно приходил Мстислав Ростропович, который пел на правом клиросе. После службы отец Всеволод Шпиллер однажды сказал мне: «Передайте, пожалуйста, Санечке, что сегодня на службе был Мячик». Я ничего не понял. Тогда о. Николай Эшлиман пояснил мне, что «Санечка» — это Александр Исаевич Солженицын, а «Мячик» — Мстислав Ростропович. Я с Санечкой не встречался, я никогда Солженицына Санечкой не звал, но я очень благожелательно относился и отношусь к о. Всеволоду Шпиллеру.
Как о. Всеволод относился к Зарубежной Церкви — это его личное дело. Я не считаю возможным делить православных христиан Советского Союза на две группы в зависимости от их отношения к Зарубежной Церкви: для одних она была близка, для других — далека. Я люблю многих иерархов Зарубежной Церкви, но многие из них мне чужды.
Например, митрополит Филарет (Вознесенский), первоиерарх РПЦЗ до митрополита Виталия, рукополагал протоиерея Виктора Потапова. При этом такие богословы, как Дмитрий Поспеловский, относились к Зарубежной Церкви крайне отрицательно. Я с ним полемизировал, хотя он состоял в Православной Церкви в Америке (OCA), членом которой был и отец Александр Шмеман. Аналогичной позиции придерживались и другие близкие мне люди, включая протоиерея Дмитрия Григорьева, настоятеля красной церкви в Вашингтоне. Епископ Василий Родзянко, бывая и там и там, относился к зарубежникам скорее отрицательно. Этот клубок чрезвычайно сложен и противоречив.
Отец Всеволод Шпиллер был зрелым и разумным человеком и имел право относиться к Зарубежной Церкви как угодно — положительно, отрицательно или нейтрально.
Когда же произошло воссоединение РПЦЗ с Московской Патриархией, оно было канонически правильным. Соединение — всегда благо, разделение — всегда зло. Однако, соединившись, не следует лгать и воспроизводить ложь «старшего брата». После воссоединения Зарубежная Церковь, к сожалению, в значительной степени унаследовала сергианскую модель поведения, присущую Московской Патриархии на протяжении всего советского периода.