На палубу вышел, а палубы нет

Хотелось бы побеседовать о цикле стихотворений А.А. Ахматовой «Реквием». Десятки раз так называемые диссиденты ссылаются на этот цикл Анны Андреевны. Я глубоко убеждён, что это стандартный большевистский агитпроп. Мне постоянно слышатся то очередная статья И.В. Сталина, то доклад Никиты Сергеевича на очередном съезде партии. В самом начале Анна Андреевна говорит: «В страшные годы ежовщины...» Я убеждён: нет, любой год существования Совдепии начиная с 1918 года и по нынешний 2025-й – это страшный год. Почитаем Ивана Алексеевича Бунина, почитаем рассказы о коллективизации, о сталинских пятилетках, почитаем о 1934-м годе в Петербурге. ВЧК под руководством Ф.Э. Дзержинского, ГПУ под руководством Г. Ягоды – ежегодно людей расстреливали тысячами без всякого суда и следствия. «Муж в могиле, сын в тюрьме» – пишет Анна Андреевна. Почему муж в могиле? Дело о заговоре профессора Таганцева рассматривалось в августе 1921 года до всякого Ежова. Многочисленные случаи людоедства в разных областях Совдепии тоже были до Н.И. Ежова. «И безвинная корчилась Русь под кровавыми сапогами и под шинами черных марусь» – почему вдруг в 1938 году СССР стало Русью? Ни в Советском Союзе, ни в эмиграции никто его так не называл. Думаю, только одна Анна Андреевна могла сказать в 1938 году, что это безвинная Русь. Кто громил дворянские усадьбы? Кто воевал так называемую гражданскую войну? Кто проводил раскулачивания? «И если зажмут мой измученный рот, которым кричит стомильонный народ…» Я неплохо помню 1937 – 1938 годы – в Киеве, в Виннице, в Умани никто не кричал. Кричали только матери, жёны, дочери тех двух миллионов, которых в эти годы схватили и посадили. Например, схватили и расстреляли родного брата моего отца Илью Марковича Штейна (мой отец сохранил вариант Михаил Михайлович Эдельштейн). На три месяца посадили и моего отца как брата врага народа, но когда шефом НКВД назначили Л.П. Берию, отца выпустили. И до ареста отца, и когда его выпустили, у нас дома по выходным собирались приятели родителей, играли патефонные пластинки, пели, танцевали, выпивали, закусывали. 

«Я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был». Что такое народ? Кто служил в НКВД? Кто служил в милиции? Кто служил в судах и прокуратуре? «Хотелось бы всех поименно назвать, да отняли список, и негде узнать». Попытаемся помочь Анне Андреевне, восстановим отнятый список. Чьи матери и жёны стояли в очереди у тюремной стены рядом с Анной Андреевной? Среди них непременно родные Льва Каменева, Григория Зиновьева, Михаила Тухачевского, Ионы Якира, Иеронима Уборевича, Генриха Ягоды, Глеба Бокия. Если кто-то скажет, что здесь только верхушка, могу напомнить А.И. Солженицына: бригадир Ивана Денисовича Тюрин вспоминает: «Между прочим, в тридцать восьмом на Котласской пересылке встретил я своего бывшего комвзвода, тоже ему десятку сунули. Так узнал от него: и тот комполка и комиссар – обая расстреляны в тридцать седьмом. Там уж были они пролетарии или кулаки. Имели совесть или не имели… Перекрестился я и говорю: “Все ж ты есть, Создатель, на небе. Долго терпишь да больно бьешь”». Думаю, десятки и сотни тысяч по «безвинной Руси» снимали шапки, крестились и повторяли всё те же слова «долго терпишь, да больно бьёшь». Кто сегодня скажет, сколько «безвинных» посадили в 1937 – 1938 годах? Дядя Илья, например, первый секретарь райкома партии города Пролетарска, очень активно занимался раскулачиванием в Ростовской области. До него какие-то другие дяди в годы военного коммунизма говорили то, что потом говорил Эдуард Багрицкий: «Не шуми, братишка, усом в мусорную кучу, расстрелять – и крышка».

За сорок лет служения на сельских приходах Белгородской, Вологодской, Костромской епархии мне довелось тысячи раз петь великие слова (правда, не на латыни, а на церковнославянском) Requiem Æternam «Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи» (?).

Эти слова не имеют отношения к стихотворению Анны Андреевны Ахматовой, написанному в 1935 – 1940 годах (правда, не могу понять почему «отравленный снаряд»).

Анна Андреевна Ахматова, как, впрочем, каждый второй поэт первой четверти 20 века, тяжело больна нарциссизмом. Я бы озаглавил эти стихи Exegi monumentum. Здесь десятки раз повторяются «я», «меня», «мне». «Муж в могиле, сын в тюрьме», но молиться нужно не о здравии и спасении заключенного и не об упокоении убиенного, а «помолитесь обо мне». Страна задумает поставить памятник не поэту Николаю Степановичу Гумилеву, а его жене Анне Андреевне.

«Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда в жизни не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):

– А это вы можете описать?

И я сказала:

– Могу».

Описать жизнь в Совдепии, мне кажется, Анна Андреевна не смогла. Я бы поставил ей памятник в любом указанном ею месте и написал бы на постаменте «Великому русскому поэту Анне Андреевне Ахматовой «Когда б вы знали из какого сора…»».